С экранным словом не так все плохо, читаемое с экрана, оно воспринимается все же, как слово, почти так же, как при чтении привычной всем бумажной книги. Но только лишь почти так же. На самом деле, при чтении с экрана не только сокращается скорость восприятия текста и его прочтения, но и воспринимается и усваивается человеком меньше информации и смысла из прочитанного, я уж не говорю о санитарно-гигиенических аспектах этого процесса. При этом, чем сложнее текст, тем менее эффективно его экранное прочтение и, как наименьшее зло, – оно требует большего времени на усвоение. Так что, результат использования электронного аналога взамен традиционной книги все же ущербен. Добавлю к этому высказывание российского философа Георгия Гачева, с которым трудно не согласиться: «Так же, как сложно или даже невозможно порой объяснить эстетические состояния и переживания, как трудно выстроить неопровержимую логику защиты логически необъяснимого (счастье, любовь, страсть…), также проблематична возможность логического обоснования превосходства книги традиционной над книгой электронной, экранной. У меня большие сомнения, что можно плакать над «страницами» электронными, холодными, бесстрастными, несущими информацию о содержании, но не передающие эмоции, переживания, эстетику чувств» (5).

Однако главное, что вызывает недоумение, это отсутствие вразумительного ответа на вопрос – зачем? Даже самые простые ридеры – электронные читалки, это сложные технические устройства. И к чему же направлены множественные усилия передовой инженерной мысли? На достижение тех условий и параметров чтения, которые давно уже и безо всяких технических ухищрений решены в традиционном книжном издании? Формат, скорость доступа к тексту, условия обращения с «книгой» (интерфейс), обеспечение приемлемой видимости текста, чтение с избранного места, срок службы, условия хранения и пользования, приемлемая стоимость, наличие товаропроводящих каналов, защищенность интеллектуальной собственности. Все эти «технические проблемы», над которыми бьются лучшие умы человечества, решены еще во времена Гуттенберга. Самая простенькая напечатанная типографским способом брошюра совершеннее с точки зрения решения когда-то поставленной задачи, чем самое навороченное электронное устройство.

Что до возможности носить в кармане целую библиотеку в десятки тысяч томов, то это очевидная бессмыслица. Даже самые продвинутые интеллектуалы за всю свою активную интеллектуальную жизнь, сочтем, что это примерно 50 лет, прочитывают около 50 000 учетно-издательских листов, это 5 000 книг объемом 10 листов. И это за всю жизнь! Надо ведь не только прочитать книгу, но еще и осмыслить прочитанное и время на размышления оставить. Да и набор читаемых книг не постоянен и не может быть «привязан» к формируемой кем-то или даже самим тобой в определенное время библиотеке.

Преобразование традиционной книги в лишенное предметной сущности аудиовизуальное средство, требующее для доступа к книжному контенту наличия сложных технических устройств, не добавило нового качества к уже имеющимся характеристикам традиционной книги. И в этой связи можно вспомнить один из определяющих методологических принципов, сформулированный Уильямом Оккамой (ок. 1288 – 1347): «Множественность не следует допускать без необходимости» или «Не стоит множить сущее без необходимости». Проще говоря, чтобы снять плод с дерева нет необходимости пускать в ход робототехнические устройства, достаточно протянуть руку и сорвать его.

Получается, отсутствие оптимизма у нынешних российских издателей по поводу перспектив книгоиздания все же оправдано, имея в виду безудержное и в определенном смысле целенаправленное развитие информационных и досуговых технологий. А что же с изменениями самого рынка традиционной книги? Прежде всего, эти изменения, так или иначе, ведут к формированию дефицитного книжного рынка. Как и во времена плановой экономики, книга переходит в разряд дефицитного товара, несмотря на кажущееся неограниченным издательское предложение. По относительно недавним, не потерявшим актуальности, оценкам экспертов, не более 60 % всего книжного ассортимента доступно сегодня потребителю. Малотиражная специальная литература, которую в значительной ее части можно отнести к социально значимой литературе, ушла с общедоступного рынка и распространяется по каналам, формирующимся случайным образом. Даже относительно тиражная литература малодоступна по причине дряхлости и неэффективности системы распространения. И, судя по продолжающему падение среднему тиражу книги, наличие и развитие интернет-каналов реализации практически никак не повлияли на положение дел в этой сфере.

Немалую роль в ограничении доступа к книге играют книготорговые сети. Ведь, что такое торговые сети? Прежде всего, это ограничение ассортимента товарных групп товарами повседневного спроса и унификация управления закупками и доставкой товаров для продажи. В книжных сетевых магазинах ассортимент ограничен главным образом книгами издательства – владельца сети. В таких магазинах продукция владельца составляет до 90 % ассортимента. В иных случаях к этому добавляются тиражные издания малого числа других издательств. Так называемые независимые книжные магазины влачат жалкое существование, проигрывая в борьбе за место под солнцем крупному торговому капиталу. Их мог бы спасти закон о твердой цене на книгу, который ограничил бы возможности давления на книжный рынок со стороны крупного бизнеса. Подобные меры приняты не в одной европейской стране. Основная их цель – развитие литературного творчества, сохранение богатства издательского предложения и жизнеспособность книжной торговли. У нас же эта очевидная необходимость даже не обсуждается всерьез, хотя сложившаяся система ценообразования, при которой издатель уже закладывает в свою отпускную цену торговые скидки, вполне готова к такому шагу. Но шаг этот так и не будет сделан, потому что он противоречит интересам крупного капитала и сращенного с ним. Рынка, который бы в силу якобы присущей ему системы активной саморегуляции сформировал бы сбалансированное соотношение спроса и предложения, в книгоиздательской отрасли не существует. Одновременно крупные инвестиции, необходимые для развития ее до требуемого уровня, не могут быть привлечены. Почему? Упомянутые требования к уровню развития книжного рынка должны исходить от государства, как гаранта поддержания должного уровня жизни населения, как гаранта существования и развития общества (для чего же иначе существует государство?). Государство же через свои властные институты должно формировать условия для такого поддержания. Но этого нет. Издательства и книготорговые структуры сегодня живы текущим днем, как и остальная экономика, они лишены перспективы долгосрочного развития в той мере, в какой лишены сегодня экономического смысла долгосрочные инвестиции. А ведь подавляющая часть книжного рынка – это не бестселлеры с многотысячными тиражами, а достаточно рискованные в плане оперативной реализации и возврата вложенных средств книги. И поскольку дефицитный книжный рынок все же существует, приходится признать, что в известной мере он выгоден участникам рынка, ведь он снижает уровень издательского и торгового риска. В проигрыше при этом остается читатель.

К этому следует добавить одно вполне очевидное, на мой взгляд, утверждение. Туманность видимых, четко обозначенных перспектив развития государства, с одной стороны, не способствует развитию средств информационного и духовного сопровождения, а с другой стороны – активно содействует замещению в потребительских предпочтениях книги псевдоинтеллектуальными продуктами техногенной цивилизации. К такого рода продуктам относится значительная часть телевизионного и интернетовского контента. На фоне растворения российской философской и литературной традиции в бесконечно множимой гипертекстовой реальности интернет-пространства, книга может в скором времени вовсе потерять своего читателя, который уже зримо утрачивает способность восприятия и понимания семантической информации, представленной в формате книги.

Два начала составляют основания книги и книгоиздания – индивидуальное и социальное. Причем социализация слова невозможна без его материализации, и это – материализация слова в книге – есть, по всей видимости, наиболее эффективная материализация человеческой мысли и, во всяком случае, – наиболее эффективное и совершенное устройство сохранения социальной памяти.

С давних пор, с сентября 2006 г., в России существовала «Национальная программа поддержки и развития чтения» (6). Создавали программу две федеральные структуры: Федеральное агентство Российской Федерации по делам печати и массовым коммуникациям (ныне упраздненное) и Российский Книжный союз. Обе они являются отраслевыми профессиональными структурами и призваны защищать интересы тех, для кого предметом экономического, социального и, в некоторой степени, идеологического интереса является книга. То есть, защищать интересы, прежде всего, книгоиздателей, полиграфистов-книжников и книготорговцев, – тех, кто создает книгу, и кто ее доводит до конечного потребителя – читателя. И в то же время, независимо от того, осознается это или нет, – защищать интересы государства и общества в долгосрочной перспективе их существования и развития. Обозначенной целью «Национальной программы поддержки чтения» было повышение культурной компетентности членов общества. Что же сегодня, по прошествии многих лет?

Нынешнее положение дел вполне соответствует тому видению путей развития российского общества и государства, которое в недавнем прошлом легло в основу нашего движения к неизведанному завтра: слабое осознание остроты проблемы чтения на уровне политической и интеллектуальной элиты, истощение слоя квалифицированных читателей, увеличение доли не читающих россиян, утрата ценностных ориентиров, падение интереса к серьезной литературе и периодике и потребности в них, смещение издательской политики в сторону массовой литературы. Если называть вещи своими именами, то можно просто сказать: национальная программа поддержки чтения не состоялась. Отчего так?

В одном из «Губернских очерков» («Скука») граф Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, печалится: «С какою изумительною быстротой поселяется в сердце вялость и равнодушие ко всему, потухает огонь любви к добру и ненависти ко лжи и злу! И то, что когда-то казалось и безобразным, и гнусным, глядит теперь так гладко и пристойно, как будто все это в порядке вещей, и так ему и быть должно» (7). Писатель имел в виду влияние глухой провинции, растлевающее людей энергичных и мыслящих. Но ведь до совсем недавнего прошлого у нас вся страна была провинцией собственного полностью опровинциаленного государства. Даже Москва, с ее претензией на высокое и недостижимое иными российскими территориями место, – той же, только с особыми условиями существования провинцией, не говоря уже о вечном ее конкуренте Санкт-Петербурге. На протяжении многих лет растлевала не провинция, растлевало провинциальное государство, и растлевало не только людей мыслящих и энергичных, но вообще – людей, от мала до велика. Провинциализм этот проистекал от провинциализма власти, которая руководствовалась лишь одним принципом – монетизацией жизни и народа, и общества, и государства. Проще говоря, это был результат воплощения мышления мелких лавочников, главным содержанием которого всегда было получение прибыли, как главного мерила успеха и успешности, т.е. результат ограниченного, местечкового восприятия мира и человека. Итог тому – ориентация власти не на развитие человека, а на развитие сферы его потребления. Наиболее пропагандируемыми государственными же СМИ предметами потребления были вещи, недвижимость, удовольствия для живота и тела. Ключевая фраза одного из телешоу тех времен, которая вполне соответствовала навязываемому каждому из нас человеческому и гражданскому типажу: «Она (героиня шоу) всю жизнь мечтала купить «Бентли»». Комментарии нужны? О чём ещё можно мечтать? И зачем книги? Кому нужны они, эти кладези мудрости и знания?

Литература, книгоиздание, общество в силу своей прежде всего духовной сущности, неизбежно в той или иной форме основанием своим имеют такие неизбывные сущности, как «долг» и «обязанности»: «…всякое общество имеет свои алтари, свои краеугольные камни, около которых группируется, на которые устремляет свои взоры» (7). Ведь и долг, и обязанности тем и определяются, каковы алтари наши. Где они, наши алтари? На что молимся? Кто тот Аарон, что сделал нам золотого тельца и обделал его резцом, и сказал нам: молитесь на него? Ясно чему мы молимся, а кто сегодня наш Аарон – не имеет значения, потому что нет среди нас Моисея, как нет и великой цели, к которой был бы устремлен наш дух. И такова уж планида наша, что в каждый из переломных моментов истории, мы, устремляясь вперёд к, конечно же, светлому будущему, навсегда утрачиваем наше прошлое, каждый раз сооружая на песке будущее без прошлого. Трудно не согласиться с Михаилом Евграфовичем, когда обречённо констатирует он: «Как будто провиденциальная наша задача в том состоит, чтобы все без остатка в три дня разрушить и в сто лет ничего не воздвигнуть». Не знаю, как насчет «воздвигнуть», но разрушить-то мы уже разрушили, и именно (по историческим меркам) «в три дня»!

В марксизме есть такое понятие, как «общественно-экономическая формация». Обозначает оно систему наиболее устойчивых черт общества на определенной стадии его исторического развития. Теория общественно-экономических формаций, разработанная Марксом и Энгельсом и развитая в некоторых ее аспектах Вебером и Дюркгеймом, до сего дня не была опровергнута, не создана ей и какая-либо внятная альтернатива. Так вот, по Марксу, наша цивилизация отброшена назад на сто лет, – от уже достаточно развитой посткапиталистической стадии социализма, обратно к капитализму, пусть и на новом этапе технологического развития. Но тогда, сто лет назад, существовала и активно развивалась традиционная основа познания и развития – книгоиздание и его продукт – книга, что давало веру в перспективу. Сейчас мы возвратились в прошлое на ином технологическом уровне, утрачивая эту основу. Утрачиваем мы ее не потому, что не имеем ресурсных на то оснований, а потому что книга теряет своего читателя. Познающий субъект в современной информационной среде утрачивает понимательную функцию. В гипертекстовой сетевой реальности знание становится передаваемым сообщением, а, как справедливо полагал советский и российский философ Валерий Подорога (1946 – 2020), нельзя по сообщению, например, о теории Декарта или о романе Толстого «Война и мир» получить понимание того и другого (8). То есть, мы получаем эрзац-продукт – знание без понимания этого знания, что становится едва ли не основой сетевого информационного пространства – новой формы социальной организации общества. Отсюда и утрата книгой своего читателя, читателя деградирующего, находящегося в постоянном режиме в гипертекстовом пространстве сообщений, которые становятся основной единицей социальности новой реальности, где книге отводится место на дальней ее периферии.

Так кому нужна книга в современной России? Трудный вопрос, ведь книги выпускают и книги покупают, значит книга нужна и вопрос этот вроде как неуместен. И действительно, книга, безусловно, нужна в России и человеку, и обществу, и государству, поскольку книга есть одно из важнейших и наиболее удобных средств хранения и передачи информации, зафиксированной в знаковой форме, и при этом книга есть продукт исключительный – это объемное систематизированное изложение темы, предмета, вопроса, мысли, способное в наибольшей мере по сравнению с иными средствами информации удовлетворить возникший к ним интерес. Или, как отмечал известный издатель Андре Шиффрин, «Только в форме книг возможен по-настоящему глубокий и тщательный анализ, проницательные и подробные логические построения» (9). В наши дни нужность книги для человека, для общества и для государства, если судить по статистике книгоиздания и состоянию общества, не вполне очевидна. Книга не нужна движущемуся в неизвестность государству, для которого книжное дело стало лишь едва заметным фрагментом частного бизнеса. Книга не нужна и замершему в недоумении обществу, утратившему в недавнем прошлом и так и не обретшим пока свою идентичность с социальной реальностью. Книга, наконец, становится ненужной человеку, которого приучили к бездумным развлечениям, отучили читать и оставили в Сети наедине с гиперпространством информационных сообщений, понимание большей части которых для человека остается недоступным.

И все же, книгоиздатели все еще дополняют пространство литературы новыми книгами, радея за человека разумного – за Homo sapiens, хотя, надо признать, уже много лет с немалым усердием уповают на Homo Consommatus – человека потребляющего, которому пытаются угодить своей книгой, дабы не превратился он в скором времени в Homo est mente retardari – человека умственно отсталого.

Список литературы:

1. Российская книжная палата и Российская государственная библиотека (rsl.ru)
2. Победоносцев К.П. Великая ложь нашего времени. – М.: Русская книга, 1993. – с. 355
3. Сорокин П. А. Человек. Цивилизация. Общество. – (Мыслители XX века). – М.: Республика, 1992. – с. 22
4. Бергсон Анри. Творческая эволюция: пер. с фр. – СПб: Азбука, 2017. – с. 306
5. Грановский В.В. Георгий Гачев: метафизика русской мысли: https://cyberleninka.ru/article/n/georgiy-gachev-metafizika-russkoy-mysli/viewer
6. "Национальная программа поддержки и развития чтения" (утв. Роспечатью) (legalacts.ru)
7. Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч. в 10 т. Т. 1. Губернские очерки. – М.: Правда, 1988. – с. 260
8. Валерий Подорога. "Философия литературы. Время изменений". 1-я лекция. Телеканал «Культура»
9. Шиффрин Андре. Легко ли быть издателем. – М.: Новое литературное обозрение, 2002. – с. 210

Статья Б.А. Кузнецова опубликована в научно-техническом журнале "ИЗВЕСТИЯ ВЫСШИХ УЧЕБНЫХ ЗАВЕДЕНИЙ. ПРОБЛЕМЫ ПОЛИГРАФИИ И ИЗДАТЕЛЬСКОГО ДЕЛА"

ISSN 2072-6775 №№ 2–3, Апрель–май–июнь июль–август–сентябрь за 2025 г.

Издатель журнала – Московский политехнический университет